Вчера я побывал в детстве. Окунулся так глубоко, будто и не уходил из него вовсе. Столько лет минуло! Пронеслось, просвистело…Что это, подарок памяти или напоминание о бренности бытия? Имеющий глаза, да увидит…Милые и трогательные образы ушедших дней. Они, порою, так остро наполняют своим неповторимым ароматом осатаневшее настоящее, что хочется хранить и оберегать их волнующий "вкус", как самое дорогое сокровище.
Ну, хоть этот прематерый крякаш, точь в точь кувыркнувшийся в прилеглые хлеба, когда я, получивший заветное право самостоятельно охотничать, сыскав в неубранном ржаном поле потаенную дневку, срезал расфуфыревшегося красавца на подлете к искрящемуся средь колосьев пятачку воды.
На бочажку, упрятавшуюся средь хлебной нивы, мы со Степкой наткнулись случайно. С южного ее окоема убегало вдаль дремучее, словно бы Гримпенское, зыбучее торфяное болото, каких в Латгалии превеликое множество. Там, в пограничье начинавшихся трясин и поля, мы стояли вечернюю зорьку. В болотных озерках, образовавшихся от проводившихся еще при "царе Горохе" торфяных выработок, собиралось на отдых множество утки. И была она в полнейшей безопасности, ибо не только охотники, но и лисы не испытывали соблазна соваться в глубь бесовского обиталища. Дурная молва туманилась над теми местами. Говорили, тысячи бойцов наших полегли в тех болотах во время войны, брошенные в обход окопавшихся по линии фронта эсэсовцев и не столько от их огня, как потонули в пучине трясин. А после, чуть не десяток лет, в торфяниках скрывались "лесные братья" - айзсарги и немецкие прихвостни из националистического эсэсовского легиона. Они-то, уж, знали тропы, приспособились, а те, кто пытался проникнуть в моховики к окрест расстилавшимся нетронутым плантациям черники, голубики, клюквы, брусники и грибов, нередко пропадали без вестушки. Был человек - и нет. Никто и не ведал, кого винить: айзсаргов недобитых или трясины зыбучие, ненасытные.
Но послевоенных пацанов в болота влекли не столько ягоды и грибы, сколько желание стать тайным обладателем настоящего боевого оружия, в изобилии "произраставшего" в кочкарниках. Кроме них его там никто не собирал, отчего среди наших ровесников и постарше ходило, немало кривых и покалеченных.
Ежегодно я гостевал у дяди, Михаила Петровича Колосова, от звонка до звонка проводя каникулы в объятьях природы. Кроме латания очередной прорехи в штопанной и перештопанной семейной суме, это в одночасье приблизило осуществление заветной мечты, возбужденной чтением "Охотничьих просторов". Однако, наставляя меня охотничьей науке и с видимым удовольствием поощряя мою страсть, он строго настрого запретил приближаться к топким болотам. Водил к озерам, показывал обводненные пожни, луговины, бочажины, где всегда можно вытоптать крякуш и чирков.
В тот раз я, позволив Степке уговорить себя, нарушил данное дяде слово и загодя урочного часа мы облюбовали самое, по нашему разумению, пролетное место на торфяном валу переднего, наиболее широкого озерка.
Подружились мы со Степкой в первый же мой приезд к дяде. Едучи в линейке на охоту, дядя остановился зайти по каким-то делам к хозяину соседнего хутора Рубежница, и, увидя меня с ружьем, обомлевший Степка, исполненный то ли зависти, то ли восхищения, так и простоял в сторонке, не вымолвив слова за время нашего визита.
Не помню уж, под каким предлогом, но следующим днем он явился к нам и сходу поинтересовался вчерашней охотой.
Года два он уступал мне в возрасте, но, как и я тяготел к охоте, а поскольку у них в доме охотников не было, при любой возможности прибегал покалякать. Особенно ему нравилось присутствовать при чистке оружия и снаряжении патронов. Он трепетно разглядывал каждый предмет охотничьей оснастки, как совсем недавно делал это и я, просил подержать ружье, с упоением чистил латунные гильзы от порохового нагара, заплисовывал капсюли, копался в пыжах и прокладках. Все это освоивший, я был в его глазах безусловным авторитетом. К тому же у меня была уже своя одноствольная "ижевка" 16 -го калибра. Само по себе владение ружьем ставило меня на порядок выше.
Вообще-то, между городскими и деревенскими подростками нередко устанавливались неприязненные отношения. Меж нами ничего подобного не было. Думаю оттого, что и сам я был из бедноты, всей и разницы, что городской, и оба мы болели охотой.
Я привозил ему "Охотничьи просторы", которые удавалось прикупить на денежки, вырученные от собранных в парке отдыха бутылок, куда мы с братьями и друзьями наведывались. Даже это мероприятие мы именовали по-охотничьи: "ходить в нарыск". Особенно удачным "нарыск" случался после дней массовых народных гуляний: Дня железнодорожников, Дня строителей, Дня торговли и…и…, когда народ валил в Парк культуры и отдыха валом. После официальных мероприятий и концерта, начинались те самые массовые гулянья и танцы. Все павильоны, беседки и лужайки покрывали скатерти-самобранки, и вскоре от поляны к поляне летела разноголосица песен.
Тогда мы шустрили и выглядывали места особенно "активного отдыха". Парк гудел, словно пчелиный улей и над всей этой толчеей подгулявших людишек возвышалась гигантская статуя вождя народов.
В ночь не спалось. Чуть засереет восток - мы уже на ногах и… "в нарыск". Топтать "угодья" начинали в светлеющих сумерках. Тут была своя конкуренция. С пацанами с соседних улиц сутолочек не возникало. Принцип: кто раньше встал, того и тапки - действовал безукоризненно. Противостояние имелось с дворниками. Они люто ненавидели нашу "нарыскную команду", считая покусителями на их законную добычу. Но опередить нас им не удавалось. Когда они, сонные и неопохмелившиеся, выползали в "угодья", мы уже подсчитывали прибылишку. Злые дворники матерились и грозили нам метлами: им оставалось лишь исполнять свои обязанности без надежды на дополнительный заработок. Мы же проворно меняли место "нарыска" и перемещались…под танцплощадку, куда пузатые "повелители швабр" при всем желании проникнуть не могли. Это было царство звонкой монеты, поле чудес, сплошь усеянное гривенниками, пятнашками, четвертаками и, конечно, медяками. Попадали они туда из карманов танцующих через щели дощатого настила. И чем яростнее гремел оркестр, тем больше мелочи вытряхивали дрыгающиеся мужики в прорву подполья. Мы не раз наблюдали сквозь решетчатый забор за танцующими и, видя, как какой-нибудь удалой молодец наяривает, от души хохотали, наперед зная, что завтра непременно соберем свой урожай. Но прежде чем нырнуть под настил, мы бегло осматривали саму площадку. Это была пенка. Здесь встречались не только монеты, но и купюры, цепочки, сережки…Загадкой оставалось, как бумажные деньги, по большей части раскрытые или сложенные вдвое, проникали сквозь щели настила, будто их специально просовывали туда, словно в прорезь копилки.
После особенно бурных гуляний, заметно толстела и торба нашего "нарыска". Иногда счастье удачи выглядывало из подстриженного куста жасмина, или просто висело на сучке сирени. Никогда не знаешь, где и на чем блеснет его улыбка. Пожалуй, "нарыск" был много увлекательнее сбора грибов, ягод или таскания яблок из чужого сада. Ведь мы находили просто ценные вещи: часы, браслеты, кольца…
Однажды я выудил из лохматившейся, словно качан капусты, кучи бумаг, перевязанную ленточкой коробку с новыми дорогими мужскими туфлями. Находка оказалась еще и с сюрпризом. В одной туфле мирно почивала новенькая и хрусткая полсотенная деньжища. Пацанва ахнула. Легко представить, каким богатством казалась купюра нашему воображению, если из этих денег, малость погодя, дядя Миша купил мне ту самую комиссионную ИЖ -18, аж за шестнадцать рублей. Так я стал обладателем первого настоящего ружья. Потерянный подгулявшей компанией подарок, неожиданным образом осчастливил меня.
Невесть, по какой причине сданное в комиссионку, ружьецо это было совершенно новым и не только не имело изъянов или какого-либо брака вообще, но отличалось отменными качествами: легкое, с прекрасным боем и резкостью, снимало таких дальних уток, по которым дядя Миша из своей "тулки" редко когда и стрелял. С тех пор мои походы "в нарыск" сделались нерегулярными. Вскорости, от начала летних каникул я оставлял уличную кампанию и отправлялся к волшебным озерам и перелескам, к покосам и жнивьям.
Время до августа пролетало мельком. Помимо рыбалки и грибов, я наравне со всеми был охвачен множеством забот, коими полна сельская жизнь в летнюю пору. Наиважнейшая - сенокос. Дядя радовался, когда я поспевал к его началу. Сыновей ему бог не дал, одарив девками, и я служил доброй подмогой в скоротечные ясные дни латгальского лета.
Быстренько освоив "литовку", я орудовал ею так уверенно и ловко, что дядя Миша, не смутясь доверил мне запряженную конной парой сенокосилку. Что там говорить. И "литовка" навыка требует. Были и пеньки, и кусты, и порезанные пальцы, пока руки не почувствовали косу, не сделались ее продолжением, чтоб пятка плыла над землею не касаясь корневищ травостоя, чтоб размах задавал споркий ритм и верный угол косьбы. А полотно оттянуть, выстукивая молоточком лезвие на наковаленке, а бруском с обеих сторон, вжик - вжик, подправить? Не-ет, не всяк сумеет, тем паче с косилкой управиться.
Доглядал дядя, как же без этого. Городскому пацану к лошадям-то не запросто подступиться. Смотрели они на меня, не иначе слон на моську. Не привыкли, должно, чтоб такой маленький человечек понукал ими. Ничего. И взнуздывать научился, и подпругу ладить, и путы одевать, и хомутить, и запрягать, и подковы менять, и верхом ездить. Посложнее далось: разом левой рукой лошадьми править, а правой - косилкою. Потом и это, и сама косилка стали делом обыденным. Я сам ее готовил к работе, менял сегменты и пальцы, мастерил сломавшиеся шатуны, чистил и смазывал редуктор.
Когда сенокос сменялся жатвой хлебов, мне оказалось совсем не сложно пересесть с сенокосилки на жатку. Работая на покосе или жатве я, конечно, уставал, но самостоятельность и чувство равновыполнимости труда с взрослыми повышали мою самооценку и рано сформировали чувство независимости и уверенности в себе. Это была хорошая школа для мальчишки, в четырехлетнем возрасте лишившегося матери.
Работая один в поле я не испытывал чувства одиночества. Напротив, на косьбу и жатву я ехал с превеликим удовольствием. Кося разнотравье, клевер, горох, снопуя рожь, пшеницу или овес, я видел живую природу не вообще, а так близко, как никогда не увидел бы средь городских парков и улиц. Зайцы и лисы, перепелки и молодые тетерева, куропатки и коростели, утки, аисты, цапли - кого только не было вокруг меня. Я приезжал домой переполненный впечатлениями. Поля, перелески, озерки и чистые ясные дали словно бы входили в меня, наполняя простотой, свежестью и красотой земли. В душе моей что-то происходило. Наверное, я менялся. Сами собою ушли и забылись уличные тусовки. Поступки наполнялись смыслом.
Наконец, наступал август. Все чаще я брал ружье, стрелял сорок и ворон. Отрубленные их лапки дядя сдавал в охотсовет. Это была обязаловка по уничтожению вредных пернатых, но и одновременная возможность к сезону потренироваться в стрельбе.
На открытие охоты мы всегда ездили вдвоем. Запрягали в линейку каурого Дональда и с обеда субботы пускались на дальние глухие озера. Позже я частенько бродил по окрестностям один, загодя присмотрев, где на заливных пожнях обитают утиные выводки, пока спутником моих скитаний не сделался Степка.
При всей моей доминанте, он, как местный обиталец, обладал передо мною одним неоспоримым преимуществом - знал не только ближайшую округу, но и множество мест подальше, где я еще не бывал.
В тот раз он, понизив голос до шепота и оглянувшись, заговорщицки произнес:
- А, чо, Вань, айда к Синему болоту? Сказывают, Ленька Варламов оттель вязками тягает…
- Ишь, чего, к Синему…Я и дороги туда не найду, да и дядя не велел.
- Ну-у, скажем, ходили на Конюшенные пожни. Не шибко и далеко, я знаю…
- В сами болота?
- Не-е, туда не пойдем, облизи притулимся. Утки к болоту от хлебов под лесом тянут, вдоль канавы. Мы, колысь, с батей хворост там брали. Ей-ей, летят…
Я еще сомневался, стоит ли переться к болотам, где ничего не известно. Может лучше по знакомым пожням побродить, хотя б и по Конюшенным? Но Степка взял меня за живое, хотя, может, и не намеревался. Так, спросил, а вышло - задел.
- Да, не бойся ты, уйдем засветло.
- Я и не боюсь, с чего ты взял,- захорохорился я в ответ и, зная, что дядя Миша на охоту не пойдет, уж совсем расхозяйничался.
- На вот, мое,- протянул я Степке одностволку. Степка просиял.
Не привлекая внимания, мы тихонечко умыкнули со двора сразу от полудня, но когда добрались до места, где утка со слов Степки, так и шастает, солнце клонилось к закату. Было тепло и безветренно. Где-то за лесом скрипели цапли, над водой толклись комары и пауки-плавунцы утюжили черную от торфяников воду.
Присутствия уток не наблюдалось. Но мы терпеливо ждали. Степка угнездился на выворотне и время от времени вскидывал ружье, будто бы целясь в летящую птицу. Из дальнего далека, должно быть, от Большого Лудзенского озера, слышались еле уловимые выстрелы. У нас, как и подобает глухому углу, стояла комариная звень, лишь нарушаемая шлепками ладошек. Некому было заставить наши юные сердца запрыгать в грудной клетке, а телам сжаться. Степка, как лунь на корче, заерзал:
- Было, Вань, было. Вон с того края мы лесину тащили… - Он не закончил начатую фразу и замолк, вытянув руку с оттопыренным вперед пальцем. Там мелькнула и потянула, словно портьерой, прикрываясь лесной тенью, тройка крякв. Летели они не высоко и, вырвавшись на простор, стали разворачиваться над болотом. Описав над ним полукруг, пошли над ржаным полем но, долетев до его взлобка, резко козырнули и исчезли за ним. На какой-то миг зеркальца их крыл блеснули в лучах тонущего в хлебах солнца. Мы еще надеялись, что утки, вот- вот, вынырнут у края поля и пойдут на второй круг, поближе к воде. Но кряквы не появились.
От болота веяло сыростью, и легкая хмарь заклубилась над бурой водой. Заухала выпь. Загадочное и таинственное в свете дня, теперь оно вдруг сделалось угрожающим. Густел горизонт, чернел лес, чиркали черные молнии летучих мышей. Ухающий филин провозглашал начало своей охоты.
С последней вспышкой зари угас и Степка. Понимая бессмысленность дальнейшего сиденья, он полез на конек торфяного вала. И я, было, последовал за ним, когда на нас обрушился свист утиных крыльев. Большая стая крякух, не весть откуда взявшихся, словно туча, накрыла еще светлеющий купол небосвода. Должно быть, и они в последний момент разглядели шевелящиеся на торфе пятна живых существ. Туча смешалась и, шарахнувшись вверх, залопотала и затрещала маховыми перьями.
- Кря-кря-кря-кря,- заорали селезни.
В ответ я бахнул дуплетом из дядиной "тулки", как мне казалось, в самую кучу, и застыл, чтоб видеть, куда посыплются зеленоголовые крикуны. А, ни…ни одного не свалилось. Я не верил своим глазам. - "Как это, как? Чтоб я, вот так запросто, на глазах у Степки и пух, пух?.."
Кто бы знал, что со мной творилось в те минуты?! В жуткой испарине, я вертел головой, будто это могло что-то изменить. Авторитет мой рассыпался. Теперь, наверное, Степка будет думать, что все утки, которых мы с дядей привозили с охоты, подстрелены им. Но настоящее отчаяние меня охватило, когда я увидел, что Степка бежит с торфяного вала к воде и та