Намётный стоял декабрь. Чистая зима, пушистая. И утро аховое. А снег не хрустит. Оттепель заигрывает. Запах у нее особенный, будто прелью от леса тянет, а сам он ни с того, ни с сего чернеть стал, изнутри шумит, хоть и ветра нет вовсе. Мыши зашустрили и чертят, чертят свои строчки туда-сюда…
Я иду вдоль ручья лощиною. Он не широк и почти весь промерз, но в излуке, где самое понизовье, ручей разлился, поширился. Кругом кущи, заросли лозняка вперемежку с камышом. Одним словом - приболоть. Ее пересекает кабанья тропа, набитая, много хоженая. Сюда они являются на водопой или по теплу понежиться в купалках. Лед там всегда хлипкий, сплошь ржою пропитанный и я , не доходя этой гнилушки, сворачиваю к буграм. На них растут дубняки, в которых кабаны не редкие гости. Стронутые загонщиками, тоже уходят буграми: то ли слышать оттуда сподручнее, то ли улепетывать провористей. Но как бы ни было, бугрища - самые "фартовые" для номеров места. Туда я и спешу. Мой номер замыкающий, с загибом на фланг. Товарищи, небось, уже устоялись, примерились к секторам…
В гору-то не вдруг и заскочишь…Парко идти.
Вверх двигаюсь с передыхом, где отталкиваясь от обхватных стволов, где подтягиваясь за ветки.
Уже два раза сапоги скользили и мне, чтобы не рухнуть плашмя приходилось падать на колено.
Так я обронил посошок. Он далеко откатился, не задержавшись, а другой подходящей палки не оказалось, да и искать не досуг.
Я не раз примечал, что в жизни случаются события, точь - в - точь, или почти повторяющие те, участником которых уже приходилось быть. По закону ли случайностей, а, может, по случаю некоей закономерности, но только вдруг вы понимаете - все как прежде.
Вот и теперь, ползу я крутояром и сам себе думаю: - Лет пять не делал на это бугрище восхождение, а как помнится!..
Был такой же распушистый декабрь, разве что день числом не совпадает. И бугор меньше не стал, и тащиться на него не легче. Те же деревья, тропа, наверняка, та же. Ну, и я. А кабаны, они, пожалуй, другие. Может, какому и улыбнулась судьбинушка из сеголетка до секача дотянуть. Но это вряд ли.
Да-а, черт меня дернул тогда замешкаться, будто и впрямь хотел рогатый надо мною потешиться. Вздумалось мне в неподходящий момент сапог переобуть: носок завернулся и тер пятку - нет моченьки. С проблемой, как мне показалось, я управился быстро. Глядь, а стрелков то уж и нет. В лесу скрылись. Лишь целина, взъерошенная и подсказывает, куда правятся.
Заторопился я, следом поспешаючи. В аккурат он мимо этого самого бугра лощиною, только обратным от теперешнего , ходом, вился.
Чувствую - не догоню. Осмотрелся. Что делать? И решил на макушке бугра притаиться. Авось натекут.
В целом-то, я смекал, куда гоньба пойдет. Тащился, как и теперь. До козырька дошел, а как глаза вровень с площадкою оказались - тут я и обмер…Матушка небесная! Кабаны. Средь дубов рылами пашут. Желудь промышляют и хрумкают. Ба-альшое стадо. Шагов, этак, за семьдесят, не дальше. Крупные, черные. Есть и помельче, и совсем сеголетки, буренькие.
Зверье медленно так сунется ко мне, шажками, но всякий раз ближе, ближе…
Медленно и я начал садиться. Ружье ж за спиной, да и не заряжено. Кто б о таком подумал?
- Щас,- шепчу себе, - щас. И-и…хрясь ликом в сугробчик. Очки в снегу, щеки горят, а я не шевелюсь - можт не расслышали, все-таки по - за бугром, дубы тоже шелестят листом не опавшим.
Нет, не затрусилась земля, на месте, родненькие. И с такою теплотой в тот миг я подумал о кабанах, что самому мне стало жарко, так жарко, что стоило убрать голову из пушистой прохлады, снег на стеклах очков сам собою растаял, скатившись юркими струйками.
Худо - бедно, стянул из-за спины ружье и, сам себя, уговаривая, не щелкнуть замками, не стукнуть стволами, шарю в кармане пулевые патроны. Не попадаются, хоть плачь. То дробь заячья, то четыре ноля, то ещё что-нибудь некстати.
Наконец, подцепил я картечь, два патрона, красным помеченные, те самые, что Гриша- "борода", сибирячок наш приснопамятный, при выезде со стана, мне с помпой вручил. Мол, связанный снаряд, надежа - надёж, "жеребья -зубы", - будь они не ладны…
Зарядил и дух перевел - не клацнуло. От самодовольства про себя даже хихикнул злорадно: - "Ни куда вам, ладушки, не деться", - и потянулся пластуном к козырьку. На беду новая незадача с очками - отпотевать стали. Одно к одному. Как тут прицелиться, когда очи туманом занялись. Ни протирки, ни платка. Куда все враз подевалось? Снимаю бесовские стекляшки, чтоб проветрились, и сам, доброю волей, фейсом в снег, остудиться. Вытерся рукавом куртки, тут и стекла на холодке очистились. Ползу. Руку под ружье, ствол повыше, нето, гляди, снегом забьет. А он, как вата, мягкий такой, себя не слышу, куда кабанам.
Пора, думаю, выглянуть. Смотрю и радуюсь. Стадо совсем в меру приковыляло. Чуток подтянуться и с локтя как раз хорошо будет. Но кабаны вдруг настремились.
Хвосты задрали и замерли, слушают. Видать гонцы стронулись, нельзя тянуть. К радости и секач самый главный ладно подставился…Ах-х, ах-х…
…- Ты как тут оказался? - шумел Аполлон Захарыч. Грудь его колыхалась, как у быка, и он, не зная на чем задержать взгляд, пыхтел и вращал головою, совершенно ошалевший от вида изрытого, истоптанного и перемешанного с землею снега.
- А стрелял кто?..
- Я…
- Ну - и?..
Мои разведенные руки и, наверняка, бестолковая, хотя и с искренним непониманием, физиономия, завели его еще крепче. Я уже поверил, что он затопчет свой шмякнутый оземь картуз и порывался успокоить его, но и сам, полный отчаянья, искал себе оправдания.
- Вот же он стоял,- тыкал я пальцем в следы секача. Но Аполлон, будто не слышал, лазая на корточках вокруг дуба. - Ишь, следователь выискался.
- Глянь - ка сюда, снайпер,- наконец изрек мой обличитель и я увидел в дубе, что вот-вот прикрывал голову кабана, три почти в ряд посаженных пробоины.
- Эт - т, те раз…
- То есть?..
- О - то и есть, что два…
- Говори яснее, - начал и я терять терпение.
- Выстрела, говорю, два. Заряд первого, видел?..- А в том дубе - второй,- показал Аполлон на дерево слева. - Чудно ты бьешь… Прямо как в прибаутке: "Отгадай загадку и реши вопрос: кто стреляет в пятку - попадает в нос?"
Кто так стреляет я, конечно, знал, но прослыть таким стрелком не хотелось. С языка Захарыча прилюдно слетало такое, что не всегда и отмоешься - говорлив больно, да востер. Однако призадумался и я. Кабан же был рядом. Снежком кинь - попадешь. Только башка и круп прятались за дубами. А так, весь бок, что теща в дверном проеме - мышь не проскочит. Приподнялся я и жахнул дуплетом, для верности. От выстрела я малость телом по склону и соскользнул. Слышу, ломанулось стадо - ну, тебе, слоны прут.
Выбрался на козырек - чисто. Правда, одна мысль еще жила: может секач по склону вниз култыхнулся? Подошел, а оттуда заместо кабана…Аполлон явился.
Я не был расположен платить ему той же монетой, обнаружив через какое - то время на этом же бугрище его, с еще более обескураженным, чем прежде мое, лицом. Тогда сами "куманьки" Аполлоновы - Дмитрий и Мыкола, спуску ему не дали. И то, сказать, лупцевал он в кабанов четырежды кряду. А ни шерстинки! Изготовился, слышал, как стадо трещит, взбираясь на гору. Выперлись, дух перевели и затрюхали мимо затаившегося стрелка. Да как - то непривычно, веером, словно обтекая его с обеих сторон.
Было не трудно представить ситуацию к рассказу Аполлона, ибо при всей его нетерпимости к "мазилам", сам он привирал редко, разве шутки ради, и свои промахи, словно мокрую шубу, выворачивал наизнанку.
- "Обнесло, ей-ей обнесло",- бормотал Захарыч.
Стреляя с пятнадцати метров с карабина, он думал, что зверьё один за другим будет валиться,- не иначе снопы под натиском шквала. Но шерсть клочьями от его выстрелов не летела. "Снопы" крепко чувствовали землю, и Аполлон Горошко растерялся, настолько, что забыл о лишь наполовину отстрелянном магазине. Столбняк, не столбняк, но мужика, будто, что-то придавило. Огромная свинья накатывалась прямо на него. В переделках он бывал разных. Да и не отаковала кабаниха охотника. Просто бежала своим путем, на котором оказался Аполлон. Отступи он шажок за дуб. Так нет же, вроде не карабин в руках, а дрючок какой держит. Тычет им Аполлон в кабанье рыло и приговаривает: - "Пошла нахрен, пошла нахрен!.." Свинья от такого невежливого с нею обращения рылом-то его и мотанула. Летел наш Аполлон Захарыч с бугра кубарем, как большой ком, какие катали, сооружая в детстве снежных баб.
Крови на кабаньих следах не нашли ни капельки. Не пораненным оказался и Аполлон, хоть трусился порядочно. Свинья, мотнув его, преспокойно ушла со своим стадом.
Бугор, через который пролегал кабаний меридиан и впрямь оказывался заговоренным, лихоманским.
…Проснувшись средь ночи в поту, я поначалу подумал, что и не спал, а снова стою на кабаньей тропе. Храпели товарищи. В жарко натопленной хатынке было душно и я, еще не до конца отряхнувшись от приснившегося видения, вышел на воздух. В лицо вперилась, похожая на чудовищный пятак вепря, луна. Я даже отшатнулся. Почудилось - он осклабился и уперся мне копытами в грудь, а по щеке прошелся горячий наждак его языка.
- Напугал, Байкал,- обнял я лайку за шею.
Звезды удивленно заглядывали нам в глаза…
Утром на номер рокового бугрища никто не хотел становиться и мы, полагая, что нашли соломоново решение, построили загон от него. Но что - то все равно было не так. Будто и впрямь где-нибудь на дубу злополучного места сидел леший и вершил свое неподвластное нашему разумению дело.
Как и прежде, кабаны в урочище были. Только по - нашему не вышло. Не доходя до номеров, они сделали петлю, немыслимо обтекли загонщиков и подались в болото известным маршрутом - через бугор.
Так сложилось, что больше под Конотоп за кабанами мы не ездили. Но местные охотники, не раз и не два привечавшие нас в тех местах, сообщали, что и для других, кто отваживался стеречь номер на лихоманском бугрище, все оканчивалось теми же, что и у нас "обносами".
Поговаривали, что в чумацкие еще времена случались там истории и позабористее нашей... Иначе откуда бы взяться всей этой чертовщине с "конотопскими ведьмами".

Иван Касаткин