- Ну что, Кузьмич, перекусим, может? А то я дома толком не поел. С работы – сразу за рюкзак, ружьё, чуть-чуть только жевнул на кухне стоя – и к тебе, - Саша Исаков, напарник Кузьмича по таёжным скитаниям, остановился на старой вездеходной тропе вдоль Киенга – ручья, что впадает в приполярную Якутскую речку Далдын ниже небольшого городка алмазодобытчиков с оптимистичным названием Удачный; он на северо-западе республики как раз под Полярным кругом пристроился.
- Я – за! Часа два с половиной уже топаем… Пора.
Путники осматриваются, подыскивая подходящее место для небольшого привала.
- Жена пирог с яблоками приготовила. Заворачивал его – горячий был. Только из духовки. Аро-ма-ат!.. - рекламирует Саша, поднимая кверху от предвкушения восторга трапезы лицо.
- Да засёк уже. Как вперёд выйдешь – от рюкзака твоего как из кондитерского цеха вкуснятиной веет!
- Не один ты попался! - усмехается напарник. - В автобус вошёл с рюкзаком, на задней площадке стою смирно, а народ с работы голодный едет… Меня высчитали, груз рассекретили, кто-то не выдержал и говорит: «А давайте этого с дразнилкой в мешке, если сластью не поделится, высадим – пусть пешком по маршруту автобусному дальше в одиночестве шлёпает, чтобы аппетит нам попусту не драконил…»
- Не высадили?
- Говорю: «Мужики, сам голодный, в тайгу на охоту спешу…» Поняли, пощадили. Смотри, вон пенёк от старой лиственницы, как круглый стол, давай к нему.
Охотники, распугивая кузнечиков, чуть сдвигаются с тропы к ручью по высокой, в пояс, траве, бушующей высокими параллельными лентами на давно забытой траками вездеходной колее. Правильно говорят: ранима вечная мерзлота! Может, лет двадцать назад прошёл тут вездеход, нарушил верхний слой – и принялись оттайка с водой прогрызать в мерзлоте траншеи… Ручей в пяти шагах, тихий, чистый, на перекате глубиной в вершок, еле струится сейчас, в конце августа. Местами перепрыгнуть можно или по валунам посуху перебрести. Бывал здесь Кузьмич на весенней охоте в первых числах июня – тогда не узнать Киенг: ревёт, мчит воды не ручей – мощная норовистая горная река в пару сотен метров ширью всей свирепствует, крушит обочь слабые деревья, исходя пеной… Стихия! Не рискнул бы сплавляться по нему на резиновой надувной лодке, когда ручей в гневе: пропорет борта сукастый топляк – конец, считай, без спасательного жилета никакой надежды выжить в беснующемся от избытка дикой ярости ледяном горном потоке. А нет сейчас дурных сил – ручной совсем, безобидный, щенком у ног ласкается. Всё в природе по одним законам живёт, что ручей, что люди – не узнаваемы в контрастах своих.
- А листвянка-то редкого здоровья для мест этих вымахала, больше обхвата… - рассуждает Саша, присев у пенька на карточки и доставая пирог.
- Выделялась меж остальных тонких стволов с трехлитровую банку в комле диаметром – фон-то и поныне на месте, а от «задиристой» только пенёк и остался в память и назидание: в природе лучшее приметней и более уязвимо.
- Да, и королей на кол водружали… Прогноз-то не слышал?
- Дожди местами обещали.
Друзья усаживаются на сухую пока траву у пня. Саша режет охотничьим ножом с пояса пирог, Кузьмич достаёт литровый термос с вяжущим от крутой заварки рот горячим несладким чаем. Пирог красуется зажаристой корочкой на развёрнутом полотенце, действительно хорош… Красуется, правда, недолго: за короткий привал от него уцелела только половина и то потому, что едокам удалось себя сдержать: топать много предстоит, неизвестно в каких условиях «привалятся» ещё. Заправиться наскоро столь питательным "горючим" тогда самое то окажется!
Киенг – ручей недлинный, несколько часов ходьбы – и вот Далдын-река поперёк пути заблестела. Ниже устья вбежавшего говоруна-ручья охотники замечают рыбака в надувной лодке; не знаком.
- Землячёк, не перекинешь на ту сторону? - кричит Кузьмич.
- Перекину, - лаконично отзывается тот.
Река за Киенгом делает приличную петлю вправо - русло потом почти возвращается назад - потому мужики заранее договорились по возможности перебраться на другой берег здесь, чтобы существенно срезать расстояние до цели – двух озёр в пойме реки, где надеялись поохотиться с чучелами на пролётную утку. Переход по короткому перешейку избавил бы от лишних длинных и трудных обходных вёрст по бурелому.
- Словил кого? - спрашивает Саша у рыбака.
- Пробую пока.
- А на кого рассчитываешь?
- Ленка ребята ловили на днях.
- На что?
- На червя.
- О-о! И где ж его на мерзлоте настигли?..
- На стоке из бани.
- Кто бы подумать мог? А ленка станешь есть? - дважды удивляется Саша. - Вон, всё дно в пульпе серой от "хвостов" с фабрики… Изгажена река-то!
- Едят же другие…
…Сумерки и мелкий накрапывающий дождь застают охотников на перешейке. Неожиданно они выходят к зимовью.
- Да-а-а, - с удивлением протянул Саша, - не видел такого ещё…
Весь небольшой рубленый домик одним углом, по крышу почти, утонул в оттаявшей ледяной линзе вечной мерзлоты. К нему не подойти, вокруг вода. И тонет в шар земной избушка, похоже, не первый год: по кругу поднялась не топтанная дружная лиственничная молодь. Река где-то рядом, слышен сдержанный, ровный говор переката.
- К берегу двинем или здесь место для привала искать будем? - допытывается Кузьмич.
- Здесь. Утомился я с непривычки. Не ходил давно. - Саша сибиряк, крепыш, мастер спорта по борьбе, но многочасовая ходьба по бездорожью с серьёзным грузом на плечах и несколько минут пусть и напряжённой возни на ковре – не одно и тоже. - Тут вот и остановимся, - осматривается бегло напарник в едва различимых очертаниях хаотичных нагромождений лиственничника. - Дров-то для ночёвки предостаточно вокруг.
Он усаживается на поваленный сухой ствол, снимает ружьё в чехле, рюкзак, приставляет всё это к стволине сбоку у ног. Сам облегчённо приваливается плечом к толстому, торчащему вверх и отполированному временем суку, блаженно вытягивается. Голова в чёрном с белой шнуровкой шлеме стропальщика устало склоняется к груди, глаза закрываются.
- Костерок?.. - спрашивает Кузьмич.
- Не до того, ничего не хочу сейчас. Чуть позже...
Кузьмич тоже снимает зачехлённое ружье, станкач, усаживается в ощутимом облегчении рядом. В рюкзаках у мужиков есть по доброму куску полиэтиленовой плёнки, можно укрыться от дождя, но что-то нет желания лезть за ней пока - морось будто всего лишь висит в воздухе. Сидеть, однако, стыло - разгорячённое трудной ходьбой тело начинает доставать пусть и слабое напором, но стабильно тянущее в одном направлении, нижущее холодом дыхание Севера; здесь оно именуется хиусом. Надо делать костёр и костёр серьёзный, от ночи хоть и осталось часа четыре, но это самое трудное время. Сегодня из-за дождя температура в плюсе, а бывало за такую же вот августовскую ночь река перемерзала полностью, хотя днём потом жара опять под плюс тридцать давить принималась. Такой он, приполярный якутский Крайний Север! Не зря с большой буквы пишется: уважительного требует к себе отношения. Кузьмич встаёт, снимает с пояса туристский топорик и принимается