- Туман-то какой все дни последние висит, Лексей Лексеич! - обращается Кузьмич к напарнику по охоте. - К полдню дело, а не рассеивается. Вон, взгляни в окно - в конце усадьбы сосен не различить, что уж про лес за рекой говорить… И тихо… Березки не шелохнутся! К вечеру нас совсем мгой седой затянет…
Лешка, однако, увлечен последним номером "Российской охотничьей газеты" - "заглатывает" из неё статью за статьей. Голову даже к окну не повернул. Не на приеме, похоже, - антенну неуважительную свою вовсе отключил.
- Ноябрь стихиями заметелил, деревьев столько в лесу снегом обломало, а сгинул безвременно гость белый - туманы с дождями слопали голубчика почти весь, - высказывается Кузьмич, хоть и вслух, но, по сути - для себя лишь: Лешкины перископы - глаза и уши - из пристрастной глубины газетной ещё не высунулись.
В дверь сельской обители постучали; взрычал и бросился с лежанки из каминной к проходу шоколадно-белый курцхаар Алдан.
- Да, заходите, кто там? - зовёт Кузьмич, пройдя в прихожую и отворяя дверь на улицу. - Открыто. Уйди, Алдан, - прикрикнул на пса.
На пороге соседка Клавдия стоит - невысокая полная и озорная на язык женщина, которой за шестьдесят когда-то перевалило… Но - не вчера!
- Ага, взайду без спросу, а вы тута, вдруг, голыи…
- Ох, мужика голого на старости лет бабёнка испугалась! Давно с тобой такое?
- Да не я - вас с жаной вдруг застукаю да нашорохаю; молодыя ведь ишшо…
- Это каким же таким местом своим настращать сразу и мужика, и бабу мыслишь?
- Ладно… Вам бы всё посмеяться, мужукам… Лёшка-то иде? Машина-то яво, смотрю, у дома вон стоить…
- Да вон, на диване поселился, не стронешь… Заходи.
Клавдия проходит в кухню.
- Лё-о-шк, ты кады в город-то поедешь? - спрашивает она, заглядывая из кухни через арочный дверной проём в каминную.
- Сегодня, - не отрываясь от журнала, с очками на лысом лбу, бросает слово Лёшка - включил, значит, приёмник свой на женский голос.
- Моих с собой не заберёшь? Ольгу и Любу. Родственница в городи с трамвая сходила, а ие машина-то и сбила. Люба-то, сноха, в Москву вечером поедить, а Ольге к родственнице надыть. Чём на автобуси - лучше уж с тобой. Заплатим, сколько велишь. Ты во сколько поедешь-то?
- Мы на охоту, на зорю вечернюю сегодня собираемся, - подключается к разговору Кузьмич. - Часов в семь, наверное, поедет… Да, Лёш?
- Да. Я к вам вечером заеду, - на мгновенье поднимает от газеты справную лысину с очками на лбу Лёшка.
- А я молочка табе баночкю за то дам.
- Ты ж недавно говорила, что молока больше нет? - встрепенулся Лёшка, окончательно оторвавшись, наконец, от чтения.
- Мало его, корова доиться бросаить. Самим не хватаить - ртов-то сколькя... Но табе дам. Как же табе такому нужному мужуку да ня дать, не угодить?.. - Клавдия улыбается, искря смешливыми глазами. - Дам, дам... Табе одному дам...
- Ну, ладно, - как бы соглашается Лёшка. - Но… - он тоже лукавит взгляд, - пусть бабы ещё и… по-другому, по-своему расплатиться готовятся… - зацепил, стало быть, Лексей Лесеича бабкин подтекст. - Спецрейс всё же! По бездорожью! В областной центр! И не на телеге по грязи, как мужики ваши, с хвостом конским перед личиками мадамов повезу… а на белой всепогодной красавице "Алёнушке" - на "Ниве" всепролазной моей сухонькими через непогоду доставлю! Прямо к месту лимузин, так сказать, подам! И тут, и там ногами топать почти не придётся. Честь-то какая!..
- Эт натурой, что ля, ещё доплатить надыть будить?! - догадывается Клавдия. - Да там совсем уж старая одна, семьдесят два годка! С гаком! - восклицает игриво, не смутившись ни сколь и явно сбивая цену соседка.
Но Лёшка - тоже не промах, охотник тот ещё, да и платёжные ресурсы клиентки он знает неплохо:
- А Ольга? - говорит он вкрадчиво, и будто ввинчивая снизу вверх лицо в вопрос, имея ввиду разведённую тридцатилетнюю соседкину дочь.
- Ну… с ней сам торгуйси. Я-то как ёй в деле таком прикажу… Выросла давно, сама всё решаить... А, можить, и мине с вами за компанию съездить?.. - будто раздумывает Клавдия. - Прокачусь, проветрюсь туды-сюды…
- А назад как? - дивится Лешка.
- На автобуси вярнусь.
- После такой поездки, Лёш, - встревает в торг Кузьмич, - ты, как честный человек, на всех трёх обязан будешь жениться!
- А я женат! - беспечно отмахивается Лексей Лексеич.
- Не так всё просто, Лёш! Мужик один обещал закон о многоженстве в Думе скорёхонько протолкнуть, - предостерегает Кузьмич. - Ты - с ними, - Кузьмич кивнул на Клавдию, - в губернию, а законодатели его как раз и примут!.. Ой, влипнешь, малый… Столько жён не прокормишь! Клава, вон, с коровой, а молоко - не всем!.. Потому как мало, на свою ораву не хватает! А у неё не три, а один мужик, и племя в доме растёт от него одного! У тебя же на три, нет - четыре жены в перспективе, твою нынешнюю посчитать забыл, - ни коровы, пока, ни козы какой-никакой не просматривается… Есть Динар, кабель твой, но что с него возьмёшь, не доится он даже. Не готов ты пока, Лёш, плату по сделкам натурой принимать - бабы остриём закона под кадык припрут и, как сосед Алексеич про коня своего говорит, когда запрягает, - обротают! Сбежишь потому скорёхонько, если удастся, в лес тамбовский и до конца дней своих с Динаром волосатым будешь там… паспорт от ЗАГСа и от претенденток исштамповать его прятать!
Что уж там повлияло: может, Кузьмич надоел, - но Лёшка, отложив на диван многостраничную газету, переходит на деловой тон:
- Ладно, Клав, не беспокойся, заеду часов в семь вечера. Довезу всех, и до вокзала, и куда надо… До места, в общем, доставлю. А тебе самой чего зря мотаться-то? Годы-то вон какие!.. На автобус обратный сегодня уже не успеешь - кто корову-то тогда доить станет? Мужику-то твоему Бурёнка, помнится, говорила, - не даётся!.. Даже если в юбку твою обрядится. Так что, не заморачивайся попусту, всё путём и без тебя спроворю.
- Ну, спасиба! - с явным удовлетворением отзывается Клавдия, прощаясь.
Сколько раз Кузьмич замечал и восторгался одновременно - вот, умеет соседка торговаться: отвертелась, ведь, аж от половины платежа, от всей натуры, то есть! И легко-то как отвертелась, прямо-таки изящно: та - старая, с этой - сам договаривайся, а противиться будешь - ещё и третьей с тобой поеду… И вот контракт перевозки пассажиров заключен! Причём, как самоотверженно за других, старая, билась, отшивала! И по собственной инициативе. Выходит - чисто спортивный, а точнее - профессиональный интерес гнал бабёнку к сегодняшней победе в торге: скинуть цену за просто так. Истинное мастерство подобным путём и приобретается, в постоянной учёбе и тренировках. Но… есть одно "но"! Не утверждая однозначно за молодую пассажирку, а вот та, что формально постарше чуть - ещё как сказать: останется ли вдова довольна упущенным по вине инициативной родственницы столь эксклюзивным шансом расчёта под старость лет… Дознается из-за кого она за проезд не доплатила - вдруг не только обидится, а, хоть и родня, ещё и засудит за упущенную выгоду и моральный вред?! Как знать, как знать? Даже у родственной женской душу в закоулках такие потёмки иной раз обнаруживаются...
…В конце дня отправились Кузьмич с Лёшкой и дратхааром его Динаром на охоту к реке. Идти на тамбовщину надо; в родной области утиную охоту под предлогом птичьего гриппа к неудовольствию легиона страстных утятников закрыли. Кругом разрешено, а у себя - грипп, которого никто не видел! Темнят чиновники местные, что-то не то тут!..
Кузьмич прихватил в рюкзак несколько резиновых чучел чирков, стульчик раскладной, фонарь на двустволку. За сосны, что за усадьбой, вышли - впереди краем берега, еле различим в густом месиве тумана, спешит размашисто высокий кто-то к ближнему броду…
- Кого ж носит по угодьям некстати в пору такую? - возмущается Кузьмич. - С реки всех уток наших теперь посогнал.
- Со спиннингом, вроде? - присматривается Лёшка. - Уходит, похоже.
Пока добираются мужики через низину старицы и луг до берега, незнакомец краем успел прочь пару сотен шагов вверх, до брода намерить. Остановился, раздумывая, повернул к воде, пошёл по мелководью разлива осеннего к кустам, что куртинками обозначают сушу в обычную пору, когда река в русле, а не как сейчас - разбросалась просторно в ноябре, словно весной, и вихры таловые эти едва ль не в середине разлива оказались. Стоят охотники у обрыва над холодной и тёмной, будто враждебной стремниной, наблюдают за пришельцем незваным и нежеланным. А тот от кустов, порождая броднями волну на спокойной глади затона, вернулся на "материк" и тёмным пятном в туманном молоке направляется по берегу назад, к Кузьмичу и Лёшке.
- Сети, что ли, проверял? - предполагает Кузьмич.
- Да там мелко, по колено! Какие сети?.. - возражает Лёшка. - Пошли на место своё, чего тут попусту стоять ждать?
Место охотничье - те же островки с кустарниками у брода, где только что хлюпал сапогами на отмели незнакомец. Встречаются с ним на берегу:
- О, привет! - здоровается Кузьмич, узнав местного пастуха: долговязый бодрый мужик в болотниках, лет сорока восьми, в старой ватной фуфайке, с острогой наперевес в руках. - Ну, набил чего?
- Нет, не подпускает сейчас, - косится мужик на потянувшегося к нему носом Динара. - Я к ней, а она с мели - в глубину… Вот мороз на днях был - хоть пустыми руками бери: вялая стояла. Я красноглазку и щурёнка руками так и словил. А щука есть!..
- Долбить в этом году снова будешь? - интересуется Кузьмич.
- Как долбить? - удивляется пастух.
- Ну, как прошлой осенью долбил, - он по перволёдью - встречались с Кузьмичом на реке - выслеживал рыбу на мели и через лёд глушил колотушкой.
- А-а! По льду прозрачному, когда снега нет? Да, хорошо тогда получилось! Буду, конечно!
- Не жалко: острогой и дубиной живых да по голове?.. - для прикола интересуется Лёшка.
- Меня кто пожалел? - озлился вдруг рыбак. - Зарплату смешную - и ту через раз… Подыхать с голоду, что ли? А вам самим вот не жалко? - пастух кивнул на ружья.
- Ладно, пора нам, а то на зорю опоздаем, - заторопил Лексей Лексеич.
Мужик с острогой, не оценив шутки, насупившись, направился берегом по течению вниз, а охотники - дальше, вверх, к близкому уже броду.
- Такую же острогу ты из погибшего бобра вынул, - напоминает Кузьмич. - Лет пять назад на затоне у леса, помнишь, наткнулся, древко сломано было… Не желал бы тоже как этот с острогой походить? - провоцирует приятеля, заведомо зная, что тот откажется.
- Да ну её, не по мне это, - отмахивается напарник. - Проще уж из ружья… И подходить так близко не надо! Не хочется только, не тянет… Спиннингом интересней. Я вот на этом, ближнем островке сяду, а ты можешь на следующем разместиться. Утки прошлый раз, когда ты к печке спиной "приклеился", на зорю не пошёл, - здесь, между островками и берегом нашим на мель садились.
- Нам бы не перестрелять в темноте друг друга.
- А ты вверх пуляй.
- Уж это-то я не сегодня сообразил. А если к чучелам сядут? Рикошет от воды?
- Да не увидишь ничего на воде даже и с фонарём своим - туман же! Помнишь, в тумане на машине с фарами обычными по дороге крадёшься - бровки по краям даже не видны. Противотуманка нужна!
- Пожалуй, так. Но я и не собирался стрельбу подсвечивать - на месте осмотреться, чтоб не забыть чего. Путь обратный осветить... Тебе о месте своём просигналить... О, опять ещё кого-то несёт! - замечает Кузьмич размытую фигуру на приречном бугре, вынырнувшую из белой мги от окраины села.
Кузьмич, не дожидаясь позднего гуляку, входит в разлив; Лёшка на берегу, ботфорты заколенников отворачивая, замешкался.
- Это что эт вы тут делаитя? На охоту, что ль, пришли? - доносится до Кузьмича скрипучая старушечья тягучка.
По крикливому голосу узнаётся бабка Даша Попова, бойкая старушка едва ли не восьмидесяти лет. Не сидится старости дома, на речку погулять одна в сумерках мутных вышла. Как молодая когда-то, наверное… А она и сейчас фактически молодая: года два назад по улице в октябре босиком по бездорожью стылому вон как спешила-рассекала; ступни мокрые, но красные от прилива крови - сосудистая система у старой, видно, в завидном порядке. Кто из юных с ней наравне так сейчас сможет?!
- Да, попробуем, - отзывается Лёшка, уже с воды.
- Ну-ну, - заключает бабка Даша и, не торопясь, шествует по берегу дальше.
Кузьмичу вдруг вспомнилось, как эта самая бабка не так давно проникла через ограду из жердей его усадьбы и, озираясь, засеменила к бельевой верёвке, что от гостевого домика к срубу будущей бани была протянута. Половину пути уже по чужой земле от границы нарушителем тайным проскользила, да тут Кузьмич пред ней из ямы глубокой чёртом из табакерки высунулся - песок для нужд строительных в ведро набирал; песок строительный здесь кругом, надо только дёрн на штык снять. Бабка от неожиданности оторопела: встала, будто вбетонированная, и в страхе, уставившись на невесть как вывернувшегося из земли Кузьмича, залепетала:
- Ой, и что ж эт я, дура, сюда припёрлыся?! Мне ж в другую месту совсем нада!
- Здравствуй, бабка Даш! - иронично поприветствовал Кузьмич. Та явно нацелилась на оранжевое большое махровое полотенце, притягательно-безнадзорно вывешенное на веревку для просушки после недавней Кузьмичёвой "ванны" в стылой реке. Мысленно, похоже, старуха уже поживилась манящей с улицы добычей: на участке и поблизости - никого, а мотоцикл Кузьмичёв с дороги из-за сруба не виден…
- Здравствуй, здравствуй… - наскоро отстрелялась бабка, круто развернулась и шустро засверкала голыми пятками к границе усадьбы обратно, где у неё, как говорят нелегалы, "окно" имелось - пролаз на закордонную территорию меж двух жердей.
…По колено в воде охотники проходят каждый на свое место. Лёшка в засидке быстро замирает, а Кузьмич, разложив в невысоком ивняке островка извлечённую из рюкзака раскладную скамейку, хлопочет с чучелами, привязывает их к срезанным ивовым прутикам, забредает в воду, втыкает прутики в дно разлива в двух десятках метрах от кустов. Вышел к скамейке, посмотрел - нет, слишком размеренно разместил чучела, надо ближнюю пару в кучку сбить. Пошёл, переставил. Вернулся, сел левым боком к чучелам для удобства стрельбы в вероятном направлении.
- Лёш! - окликает напарника. - Встань!
Лёшка смазанным силуэтом возникает в середине своего красноталового укрытия. Встаёт и Кузьмич:
- Видишь меня?
- Вижу.
С взаиморасположением определились, можно охотиться - в данном случае это означает замереть. Замер Кузьмич, а мысль к пастуху-браконьеру вернулась: "Не он браконьер, а его в родной стране браконьерским способом безнаказанно истребляют: даже за государственные, народные ресурсы - газ, электроэнергию… дерут с людей беззастенчиво; опять тарифы в небо полезли… Объясняют, что нельзя никак иначе, дескать! Инфляция десятью процентами по карману людей шибанула, а эти из "национального достояния", как газовая отрасль себя в рекламах именует, - аж на четверть мзду взвинтили! Не от таких ли "вилок" в рекордные сроки обнищания большинства люда в государстве в эти же сроки с нуля миллиардеры долларовые, мгновенно, считай, пачками образовались… Мировыми лидерами по олигархам стали! Те, закордонные, веками и родовыми кланами центы копили. Кроме Билла Гейтса. Но он, хоть и богатый самый, да заработал честно! А в нашей смутно-скорой приватизации сколько народа безнаказанно от чеков бесплатно освободили?.. Чек от обладателя заполучили, бумагу внешне солидную выдали, а потом… обанкротились! Активы куда-то ушли, а без них "документ солидный" просто бумажкой жестковатой стал. Только ведь - ничто не пропадает бесследно и не возникает из ничего! Уклон нужный сконструировали умельцы ушлые, и на что лёг глаз лихо стало перетекать само, куда они поток уворованный зарулили! От масс - к ним, немногим! Бесплатно! Даром! Но создавшие для себя эти "замечательные" условия никогда за чудовищный браконьерский беспредел над народом спрос с себе учинить никому не позволят. Теперь "национальное достояние" сделалось инструментом национального обнищания. Что это я, однако, разбрюзжался? Чтобы не случилось - сами же мы во всём и виноваты! И достойны именно того, что имеем сегодня! Терпеливый у нас народ… Ему много не надо. Да ничего, почти, не надо, не душили б насмерть, не обворовывали без меры... Подмечено, однако: "Остерегайся ярости терпеливых!".
…Тихо над рекой. Мышь чёрная прошмыгнула меж голых лозинок у самой воды и скрылась внезапно: вроде и прятаться-то негде, гольё жидинок тонкое да песок, кое-где листвой слежалой, потемневшей от сырости, в ямках приброшен! В кустах затона за Кузьмичёвой спиной кто-то плюхнулся в воду: утка, конечно, но как прилетела - не услышал. Да и не видно уже на тёмном фоне высоких берегов затона. Может, туда перейти? Нет, уйдёшь, а они здесь садиться станут, так обычно бывает, когда начинаешь в поисках лучшего метаться. Вот уж и совы беззвучно закружили над головой. Не боятся ведь, стволами при желании достать можно… Кузьмич шарит по карманам манок, делает с перерывами по два кряка, чтобы утки, зов заслышав, обман не распознали. Лёшка тоже начал уток подзывать. Делает это не манком, а губами с особым изворотом языка крякать приноровился. Кузьмич пробовал по его - не получается, щекотно губам. Слышится свист крыльев сзади, со стороны затона налетают стремительно два неясных утиных призрака, но пока Кузьмич разбирался что к чему, развернулся - стрелять поздно, скрылись они в сумерках и тумане с коротких и не юных дедовых глаз. Несколько минут - и вновь налетает пара, но теперь с мелководья, по которому Кузьмич на островок пробирался. Делают над Кузьмичом проворный вираж к реке и скрываются в Лёшкином направлении. Опять не успел! А Лёшка чуть позже стреляет - видится вертикальная вспышка от выстрела над его засидкой. Но тихо после замолкнувшего эха, стало быть - мимо. Через несколько минут опять Лёшка огонь драконом сказочным в небеса насупившиеся наклонно мечет; в сторону своего берега теперь. Динар вскачь по отмели понёсся, хозяином поощряемый:
- Ищи, подай, Динар!
"Сбил, похоже, - мыслит Кузьмич. - Жирная утка осенью, хороша! Лишь бы "насморка" у неё, властями на днях виртуально намороченного, не было! Кузьмич потянулся плечами, зевнул - что-то, однако, к дрёме повернуло…
"…Здесь, у вас на соседней тамбовщине, как и во всей необъятной стране нашей, заразных уток, слава богу, тоже пока нет. В нашей губернии что с напастью сей, меня спрашиваете? Отвечаю: реального птичьего гриппа и в моей округе всё ещё никак не нашли, хоть и искали сильно даже в самых мокрых и самых глухих антисанитарных болотах! Но… после тридцатого сентября, да - верно, на месяц раньше охоту на пернатую дичь из-за опасности появления заразы из ниоткуда и из ничего с заботливой подачи ведомства моего баловство ваше охотничье утиное предусмотрительно мы прикрыли! И мудро, я вам скажу, власть губернская поступила! Профилактика всегда и всем только на пользу; и понимать её вам, утятникам, правильно надо: не роптать, а неудобства объявленные учиться смиренно сносить! Да, действительно, совпало: на другой день после запрета охоты массовой - приоткрылась, поскольку - менее "массовая", то есть не для многих - охота на копытных. На копытных охоту всегда с первого октября открываем! Некоторые неверно её охотой для элиты величают. Правильнее говорить - немассовая охота! Объективно немассовая, потому как для всех без разбора копытных не напасёшься. Лицензии же всегда по справедливости получают исключительно те, кто ближе к окну их раздачи в нужное время оказался! Очередь, значит, раньше, счастливчики, заказали… Далее - конкретно о безопасном аспекте утиного запрета: не будет в угодьях "массовиков" - они и под выстрелы "немассовиков" не подвернутся! Губерния-то крошечная, кабы не прострелить насквозь, да и сон драгоценный люда подданного громким эхом канонады бесчисленных утятников не побеспокоить лишний раз мы также озаботились. От некоторых выстрелов эхо таким иной раз вредно-гулким случается, в какую даль только не отдаётся… Его ж, эхо-то, нередко именно утятники с перепелятниками из болот да полей и разносят: там что-то не то увидели… - другим рассказали, тут что-то не то услышали… - и по дремлющим ушам без разбора понесли! Пользы-то от этого, в конечном счете, не просто ноль - людям, взбудораженным эхом подобным, какое-то время сильно не спится… Что им же и не полезно! Вот жалко-то кого, народ! Почему именно "массовики" под выстрелы попасть могут, спрашиваете? Все просто: по утке-то людины, в основном, вверх да вниз дробью мелкой пуляют, что для тех, кто копытными увлёкся, не опасно, потому как снаряд дробовой скоро в высях облаков гасится или безвредно в землю да воду тут же и утыкнётся. А по массивной, копытной дичи - всё в длину, да в длину обладатели лицензий пулями большущими по вдоль земли бухают: они ж, копытные, не ныряют и над землёй не порхают, а приземлённый уровень горизонта всегда занимают! Кто при стрельбе такой, если что однозначно пострадать должен? О ком,