Уже под вечер, когда солнце клонилось к закату, цепляясь за остроконечные макушки елей и раскидистые, вечнозеленые шапки сосновых крон, которые стройным рядом опоясывали старую вырубку, где мы с Фотеем Гордеичем собирали вобравшую в себя августовские зори бруснику, с полными ягод корзинами в руках вышли к верховью реки Большая Лоха. Здесь был устроен шалаш, не раз укрывавший нас с Фотеем в осенние ненастные ночи и даривший нам уют походного очага.
Место, где был построен шалаш, выбрано "не с бухты-барахты", а для радости "души и глазу", как пояснил мне Фотей, построивший его. Глядя в предзакатный час от шалаша вправо, на говорливую Лоху, казалось, что солнце, прежде чем скрыться за лесом, решило ополоснуться в зеркальной глади вод неширокого, от берегов заросшего травой плеса, да так там и застыло, нежа в ключевой прохладе свое знойное тело. А если бросишь взгляд влево, то увидишь, как то же солнце, рассыпавшись на миллионы солнечных бликов, играет в хрустальных струях и брызгах незамерзающего даже в лютые зимние морозы, вечно поющего что-то свое переката, образуя над ним расцвеченную радугу, концы которой, казалось, вросли в разные берега реки. В этот час перекат казался мне норовистым, горячим конем, а радуга - разукрашенной выездной дугой, которую ставили наши деды в упряжь коренного лихой русской тройки.
Налюбовавшись открывшимся видом, с удочкой и котелком в руках спустился я к шумному перекату - в этот час хариус хорошо брал на любую приманку - а Фотей занялся устройством ночлега. Особо крупных хариусов в верхотине Лохи не водилось, но мелочь, величиной со среднего ельца, клевала бойко. За какие-то полчаса я выудил требуемое для ухи количество рыбешек, тут же выпотрошил их и, зачерпнув в котелок воды, направился к шалашу, возле которого уже весело горел, потрескивая и стреляя в разные стороны искрами, небольшой костерок.
Фотей Гордеич, о чем-то задумавшись, сидел на кряже, положенном перед входом в шалаш, служившим сиденьем, но главная его роль была в том, чтобы огонь от костра не проник во внутрь шалаша и не натворил бед.
Глядя, как я прилаживаю котелок над огнем, мой спутник вдруг улыбнулся и, обращаясь ко мне, заговорил:
- Вот ты, Митяй, хочь в Бога не веруешь, но над нами, признающими его, попусту не потешаешься, и тебе сиё на том свете зачтется, когда Господь Бог будет решать - в ад, аль в рай тебя направить. Так вот, объясни мне, ученая твоя головушка, отчего на земле-кормилице, матушке нашей, с людьми, да и в самой природе всяческие непонятные истории приключаются? Знаешь аль нет?
- А это, Фотей Гордеич, больше от людской фантазии и его домысла происходит. В природе все объяснимо.
- Эвон как! Объяснимо, сказываешь. Так вот ты и объясни мне, как это могёт уха без огня на пожоге свариться? Ну-ко, бай, может аль нет?
- Без огня на пожоге уху не сваришь. Это, Гордеич, и дураку не в диво, и дураку это понятно, - с улыбкой ответил я Фотею, чувствуя, что дед заводится.
- Ишь ты, значит, тебе понятно, Митяй. Стало быть, ты и есть самый, что ни на есть, взаправдашний дурак. А вот мне непонятно. А посему выходит, я умнее тебя, хочь ты и грамоте учён. И окромя, как вмешательством всевышнего, я такого факту в толк не возьму, да и не желаю взять, - с обидой в голосе обрезал Гордеич.
- Да ты не серчай, Фотей Гордеич. Поясни лучше, в чем суть-то дела. А то я и в самом деле ни черта не пойму, о чем ты судачишь, что в виду имеешь, - скрывая улыбку, проговорил я, понимая что Фотей находится сейчас в "ударе", и приготовился слушать его очередные "жизненные истории".
- А ты, Митяй, чёрта-то на ночь глядючи не тревожил бы, - крестясь, урезонил меня Фотей, - а уха у меня одинова, однако, как есть, вот на этом самом пожоге без огня, а изготовилась. И вот ить, как это было. Наудил я, значица, так же, как и ты о сей поре, рыбицы на перекате, котелок на поварок навесил, хотел было бересто подпалить на пожоге. Хвать за пазухой, а серников-то за пазухой в потайнике и нету. Подит-ко, ковда на перекате рыбешку потрошил, серники-то и вытерял. Что тут поделаешь! Полез в шалаш. Я всегда запасные, завернутые в березовое лыко, подальше от постороннего глазу, под кореньями ёвки таю. Шарю, шарю, а серников и тама нету. Осподи!, вопрошаю, что делать-то? И только я, значица, господа помянул, как чевой-то вдруг грохнет, да как верескнет - не приведи Осподи. И какая-то невидимая сила меня в дальний уголв шалаша отшатила. Сколько пролежал тама в беспамятстве - не знаю. А только пооклемался чуть, гляжу и зенкам своим не верю - от ухи-то в посудине пар исходит, а глаза у рыбицы, словно бельма, - упрела, значица, рыбица-то. Под посудиной на поварке ни дровинки, ни травинки - они уголья стылые - а похлебка рыбная готова. Вот те крест, истину баю, - осеняя себя крестом, закончил Гордеич. И, помолчав, добавил требовательно:
- Вот ты теперича и растолкуй мне, кто, ежели не силы небесные уху мне без огня сварганили, а чтобы я их святое таинство не узрел, так они меня в беспамятный сон окунули.
- А скажи, Гордеич, эти самые "силы небесные", чтобы снять с тебя сонное напущение, случайно водицей с небес на твое чело не кропили? - еле сдерживая смех, вполне серьезно спросил я рассказчика.
- Окропили, баешь, водицей? - задумываясь, проговорил Фотей. - А ить и взаправды, ковды я в чувствие-то пришел, так по траве вокруг шалаша, вроде как, мокреть стояла.
- Ну вот, Гордеич! Сейчас мне все окончательно ясно, - от души рассмеялся я. - Это тебе и в самом деле "силы небесные" ниспослали "гром среди ясного неба" и вышибли твою память из головы напрочь.
Еще не осознав причины моего смеха, Гордеич смотрел на меня обиженным, слезящимся, старческим взглядом некогда голубых, как июльское небо, но с годами поблекших, словно осенние васильки, глаз.
- Да вот они, следы той "силы небесной", - поспешил я разъяснить Гордеичу, показывая на пораженную молнией ель, под которой был устроен шалаш.
Приоткрыв беззубый рот и задрав вверх седую голову, Гордеич уставился на расщепленную вершину ели. От расщепа, змеясь вниз по стволу, сползал широкий, с обожженными краями, почти полностью затянутый серкой, но все еще ясно различимый след от удара молнии.
- Кхе-кхе, - неопределенно прокашлял Гордеич, - все от Господа Бога, хранителя нашего, коль жив по сей поре, однако, - осмыслив, наконец, что к чему, проговорил он и, повернув к костру морщинистое, словно пареное яблоко, лицо, тихо добавил: - Вот ить, какая конхузия-то с ухой получилась. Выходит, молонья костер-то и запалила.
До старика дошло, что в тот раз, когда "уха без огня сварилась", стоял он одной ногой в могиле, и что просто чудо спасло его от верной погибели. Но и это "чудо" истолковал он весьма просто, на свой Фотеев лад. Признать вот так, сразу, свою "конхузию" Гордеичу не позволяла его душа.
- Вразумей, Митяй, ведь это силы небесные меня в дальний угол шалаша от верной погибели бросили. Нужон, знать, еще я Господу Богу на земле-матушке, коль в последний момент он ко мне руку помощи простер.
- Конечно, нужен, Гордеич! На земле не только Богу, но и людям от тебя куда больше пользы, чем на небесах. Так что живи и здравствуй до сотни лет.
- Ладно, допущаю, что в тот раз меня молонья шарахнула и из памятства вывела. Видать, и Всевышний иногда допущает промашки, коли чуть меня раньше сроку к себе не призвал, ладно хочь свою промашку исправил. А то, што молонью как кару небесную применяет, так это неоспоримый факт. Вот чуй, чево тебе поведаю.
Уместившись поудобнее на кряже, Фотей заговорил дребезжащим прокуренным голосом:
- Раньше у нас в деревне (на Лукшин-то хутор мы опосля перебрались) вот какой случай сотворился. Жил, значица, со мной в соседстве Тимоха, бригадир колхозный. Мужик из себя ладный, обличьем видный, а поентому и до чужих баб шибко охотный. Не глядя, что и свою жену-пышку имел. Видать, при сотворении наделил его Всевышний мужицкой силой с избытком, не в радость другому моему соседу - Ереме, которого при наделении энтих самых мощей Всевышний просчитался, обделил мужика. А в женки тому Еремке бабу - кровь со сливками - выделил. Во, вишь, какие ошибки и в господней канцелярии случай имеют, - повернувшись ко мне и явно оправдывая свою промашку, которая не давала ему покоя, пояснил Фотей. - Видать, и там нерасторопные архангелы, али и нечестивцы какие, што и на нашей грешной земле имеются. А где истина - то одному Богу ведомо, - зевая, проговорил старик и о чем-то глубоко задумался.
- Ну и что тот Тимоха с Еремой? - решил я прервать раздумье Гордеича, чтобы он не увел разговор в другую сторону.
- Што-што… А то, што повадился тот Тимоха к Ереминой бабе будто по делу наведываться. Даст Ереме наряд куды подальше за сеном съиздить, а сам - шасть к его бабе, ну и зачнут они там свой блуд излажать. Знамо дело - шило в мешке не утаишь. Ну и пошли наши бабы про их утеху по деревне расписывать. Што помоложе, те смешком ошпарят, а те, што с житейскою ношей на горбу, так эти к суду Божьему призывают. И што ты думаешь? Ведь дошли до Всевышнего, значица, вопрошания-то людские. Покарал он Тимоху, а заодно и блудницу Еремину. Во как, - проговорил Фотей и умолк, принимаясь скручивать из крепчайшего самосада цигарку.
- Ну, и каким же манером он наказал грешников? - спросил я Гордеича.
- Каким? - слюнявя в палец толщиной закрутку, ответил рассказчик. - А самым, што ни на есть, простым. Через ту же молонью. Однажды, ковды Тимоха в очередной раз наведался к соседской бабе, вдруг ни с того ни с сего средь неба ясного из небольшой тучи гроза приключилась. Молнея как вдарит, и прямком в Еремин дом угодила. По проводам пошла, а самого дому не запалила. Из проводов в розетку перешла, а из розетки как лупанет Тимохе в скулу. У того аж нижняя чеюсть обвисла. Разделалась молнея с Тимохой, а потом Еремину бабу по голове своей огненной рукой погладила. У нее с той поры волосья-то о середке головы и не растут вовсе. По причине той она на плешивого мужика стала шибко смахивать. А Тимохе скулу вернувшийся по случаю грозы раньше сроку Ерема вправил. Да, видать, перехватил лишку, потому как с той поры у Тимохи зубьев во рту шибко поубавилось - пообезубел наполовину рот-от. А скула после Ереминой правки вскорости срослась, правда, с заметным перекосом в обратную сторону, - закончил свой рассказ Гордеич, гася обжигающий губы окурок цигарки о голенище резинового сапога.
Сдерживая подступающий смех, я со всей серьезностью спросил Гордеича:
- А скажи, Фотей Гордеич, может, и тебя силы небесные молнией за подобный грешок пугнули?
- Ты вот чо, Митяй, - с обидой в голосе ответил Гордеич, - ты зубья-то с